В разговоре с Harper’s BAZAAR Kazakhstan куратор национального павильона Сырлыбек Бекбота говорит о себе не только как о кураторе, но и как о художнике. Он объясняет, как работал над концепцией «қоңыр», почему обращался к музыке, поэзии, мифологии и устной культуре, а также как приглашал художников и собирал павильон как цельное высказывание.
Интервью: ДАНЕЛЬ ХОДЖАЕВА DANEL KHOJAYEVA
В материалах о павильоне вас чаще всего называ- ют куратором. Но в ваших ответах звучит важное уточнение: художник и куратор. Почему для вас это принципиально?
Для меня это важно, потому что моя кураторская работа не возникла отдельно от художественной практики. Я занимаюсь искусством около двадцати лет, и мой способ думать о выставке, о пространстве, о материале, о звуке вырос именно из этого опыта.
Кураторство для меня – не административные функции и не только работа с художниками, а форма художественного мышления. Я пришел к нему в том числе потому, что в нашей среде не так много казахоязычных кураторов, которые могли бы работать с художниками, думающими и говорящими на казахском языке. Мне хотелось поддерживать их видимость, создавать профессиональные связи, помогать этим голосам звучать шире.
Поэтому я не отделяю одно от другого. Я не перестаю быть художником, когда собираю выставку. Скорее, я использую свой художественный опыт, чтобы выстроить пространство как высказывание.
Когда вы впервые услышали о теме 61-й Венецианской биеннале, что в ней оказалось вам близко?
Меня сразу зацепила возможность говорить не через большие лозунги и доминирующие культуры или идеи. Мне близка такая работа. Например, в моей практике часто бывает так: берешь частную историю, небольшой образ, личное воспоминание, фрагмент звука или материала – и через него выходишь к большим процессам. Общество ведь тоже складывается не только из официальных событий. Оно складывается из маленьких переживаний, семейных историй, жестов, привычек, интонаций. В этом смысле «минор» оказался очень близок «қоңыр». Не как буквальный перевод, а как способ говорить о состоянии, которое трудно объяснить напрямую.
Вы говорите о «қоңыр» не как о готовой теме, а почти как о результате исследования. Как вы изучали это определение или на что опирались, выстраивая концепцию?
Когда я начал работать с этим понятием, мне было важно не остановиться на первом уровне, например на переводе или на привычных ассоциациях. В «қоңыр» сразу чувствовался музыкальный слой, и я понимал, что один не могу раскрыть его до конца. Поэтому начал советоваться с людьми из разных сфер: музыки, визуального искусства, театра, культурологии, литературы.
То есть художники не просто иллюстрировали вашу концепцию?
Нет, для меня это было бы неподходящим подходом. Я не хотел, чтобы художники выполняли заранее заданные роли. Концепция должна была быть достаточно сильной, чтобы держать павильон, но при этом достаточно открытой, чтобы каждый автор мог войти в нее со своим опытом. Некоторые работы существовали раньше, но в этом контексте получили новое звучание. Некоторые были созданы специально. В целом около 30% работ уже существовали, а примерно 70% – новые или переосмысленные для павильона.
Вы говорите о звуке почти как о структуре мышления. Почему для казахстанского павильона это так важно?
В нашей культуре звук занимает особое место: күй, айтыс, устная речь. Даже сейчас мы часто выбираем голосовое сообщение вместо текста. Это не случайность. В этом есть продолжение устной культуры. Мне самому легче мыслить через голос. Я часто проговариваю идеи, слышу их, чувствую ритм. Поэтому звук в павильоне не играет роль атмосферы, а задает способ входа в проект. Зритель сначала не читает текст и не смотрит на объект, а слышит пространство.
Ваша работа с айтысом в павильоне тоже об этом?
Да, но для меня было важно не просто включить айтыс как узнаваемый культурный элемент. Айтыс часто воспринимают как традиционный жанр, но, если посмотреть внимательнее, это очень современная форма. Она интерактивная, живая, реактивная. Айтыскер слышит другого, отвечает, спорит, разворачивает мысль через голос. В этом есть то, что сегодня в современном искусстве часто называют перформативностью, диалогичностью, процессуальностью. Поэтому айтыс в павильоне показывает, что наши формы уже содержат сложные художественные механизмы. Их не нужно модернизировать искусственно. Нужно просто увидеть их глубину.
Можно ли сказать, что павильон построен как движение от утраты к восстановлению?
Да, но я бы не хотел, чтобы это звучало слишком прямолинейно. Это не путь со светом в конце тоннеля. Скорее, это движение через разные слои опыта. Есть исторические разрывы, есть утраты, есть вещи, которые невозможно восстановить полностью. Но это не значит, что с ними можно только расстаться. Мы не можем вернуть прошлое в первоначальном виде, но и отказаться от него не можем. Что-то сохраняется, что-то меняется, что-то доходит до нас фрагментами.
Финал через образ пещеры для меня связан не с простым исцелением, а с переходом. В казахском мировоззрении есть практика обращения к сакральным местам в сложные периоды. Пещера – это пространство, куда человек входит не для того, чтобы исчезнуть, а чтобы выйти в другом состоянии.
Что вы хотели бы, чтобы международный зритель понял о казахстанском искусстве после этого павильона?
Мне важно, чтобы Казахстан не воспринимали только через географию, экзотику или набор узнаваемых символов. У нас есть сложная художественная мысль, есть авторы, которые работают с памятью, технологиями, материалом, языком, звуком, телесностью. Есть традиционные формы, которые могут быть не прошлым, а современным способом мышления.
И еще мне важно, чтобы зритель почувствовал, что тихий голос не означает слабость. Минорная интонация может быть очень сильной. Она не кричит, но остается внутри. Для меня «қоңыр» именно об этом. О глубине, которую не всегда можно объяснить, но можно услышать.
PHOTO: LUCA GIRARDINI; BAURJAN BISMILDIN.
