Дебютный хоррор Карри Баркера «Обсессия» уже успели окрестить главным жанровым высказыванием года, и это звание абсолютно оправданно. Режиссер виртуозно превращает классический фольклорный мотив любовного приворота в безжалостное зеркало, отражающее современные проблемы в отношениях поколения Z и поздних миллениалов. В центре сюжета — эмоционально незрелый Беар в исполнении Майкла Джонстона, идеально воплотившего типаж уязвимого симпа. Его единственное эгоистичное желание — чтобы лучшая подруга Никки любила его больше всего на свете, оборачивается кошмаром. Перед нами поколение, выросшее в изоляции пандемии, воспитанное культурой #MeToo и постоянно обвиняемое в сексуальной рецессии (речь не только об экранных героях, но и о нас с вами). Ирония в том, что Беар панически боится нарушить чужие границы, но именно этот страх парализует его способность к здоровой близости и приводит к ужасным последствиям.
Режиссер тонко улавливает суть проблемы: дело не в самом сексе, а в тотальной невозможности быть уязвимым. Главный герой — классический софтбой, чья деликатность граничит с инцел-психологией. Он настолько ослеплен собственным страхом отказа, что упускает момент за моментом, так и не решаясь признаться Никки в чувствах. Вместо того чтобы поговорить, парень выбирает иллюзорно легкий путь — покупает в эзотерической лавке волшебную ветку желаний. Магический атрибут срабатывает, но девушка лишается права голоса.
Карри жестко критикует архетип «славного парня», обнажая токсичную изнанку романтических фантазий. Из-за искаженного онлайн-социализацией восприятия желание близости у таких людей мутирует в токсичную потребность обладать, которая всегда бьет по женщине. Например, когда Никки превращается в одержимого демона вожделения, Беар в панике звонит на линию психологической помощи, указанную на коробке артефакта. Слыша сквозь трубку, как настоящая душа девушки кричит от боли, и получив предложение поговорить с ней истинной, он просто вешает трубку. И да, главный герой искренне считает себя жертвой, цепляясь за больные, созависимые отношения лишь потому, что боится разрушить свою комфортную иллюзию.
Нам правда хочется спросить: «Но откуда он мог знать? Беар ведь не хотел причинить ей вред». Однако Баркер лишает своего персонажа права на индульгенцию. Героя губит не просто молчание, а глухое нежелание брать на себя ответственность.
Корни этой тревожности лежат гораздо глубже обычной невнимательности: будь то влияние порнографии, страх нарушить чужие границы после эпохи #MeToo или упущенные из-за ковида навыки живого общения. В итоге молодые люди просто физически не могут разговаривать друг с другом. Беар не только боится открыться сам, он абсолютно глух к Никки. Защищая свой выдуманный идеальный мир, парень забывает, что она живой человек. А самые жуткие сцены фильма — это моменты, когда сквозь одержимого демона прорывается настоящая Никки. Героиня умоляет друга убить ее, чтобы прекратить мучения, на что тот эгоистично отвечает: «Разве тебе так плохо со мной?».
Персонаж Джонстона готов мириться с ее внутренним распадом, агрессией и трансом ровно до тех пор, пока дело не доходит до убийства. Пытаясь исправить содеянное, он снова бежит за легкими решениями вместо того, чтобы наконец открыться любимой. Финал картины — жестокая и кровавая метафора: придя в себя после фатального конца, Никки просыпается в разрушенном мире, созданном парнем, который за все это время ни разу не поинтересовался, чего хотела она сама.
Оригинал статьи Harper's BAZAAR можно прочитать здесь.
