Что останется от женщины, если отнять у нее право быть только матерью, только женой или хранительницей чужого покоя? Именно эта тема стала центральной в саундраме-моноспектакле She is Aiel, развернувшейся на алматинской сцене 3 и 5 сентября. Совсем недавно редакция Harper’s BAZAAR Kazakhstan встретилась с исполнительницей главной роли Салтанат Бакаевой, чтобы поговорить о ее решении выйти на сцену один на один со зрителем и обнажить перед ним душу. Теперь пришло время услышать автора. Мы поговорили с постановщицей спектакля Гульназ Балпеисовой — ученицей Римаса Туминаса, режиссером театра имени Евгения Вахтангова и бунтаркой родом из поселка Шынгырлау. В предельно откровенном диалоге для нашего издания она рассказала, почему освобождение женщины не требует разрушения семьи, в чем заключается истинная сила «неидеальности», как казахстанское общество наконец прощается с травмой вечного «шыда» и почему среди всей этой драмы в жизни так отчаянно хочется простоты.
Интервью: ЖАНЕЛЬ МУКАНОВА ZHANEL MUKANOVA
Фото: ДМИТРИЙ СЕНЬКОВ DMITRIY SENKOV
She is Aiel исследует то, что остается от женщины, если снять с нее все навязанные обществом роли — матери, жены, удобной спутницы. В какой момент вашей собственной жизни вы впервые остро осознали: эти ожидания больше не про меня, они меня душат? Сколько личной боли и личного освобождения режиссера Гульназ Балпеисовой заложено в этом спектакле?
Мне кажется, в этом спектакле очень много личного. Но личное для меня — не только моя биография. Это истории моих близких женщин, подруг, мамы, женщин, которых я наблюдала, слышала, чувствовала рядом. Очень сложно игнорировать этот вопрос, когда ты сама дочь, женщина, человек, который все время видит, как женщину пытаются определить через роли. Ты жена? Ты мать? Ты дочь? Ты удобная? Ты сильная? Ты справляешься? Но является ли это определением меня как личности? Или за всеми этими словами есть еще просто человек? Мне кажется, освобождение не происходит в один момент. Оно случается постепенно. Иногда через боль, иногда через узнавание, иногда через встречу с другой женщиной, которая вдруг разрешила себе быть собой. У меня нет задачи разрушать роли. Я не считаю, что женщина должна обязательно отказаться от семьи, материнства, любви, дома. Нет. Мне важно другое: чтобы женщина могла быть внутри этих ролей и при этом не исчезать в них.
Я очень хочу, чтобы мы умели любить себя разными: в рамках и без рамок, сильными и уязвимыми, красивыми и уставшими, понятными и неудобными. Наверное, в этом для меня и есть главная свобода женщины.
Казахстанское общество переживает переломный и болезненный момент переосмысления положения женщины, цены молчания и традиционного «шыда» — «терпи». Насколько радикальным и терапевтичным получился этот спектакль для нашего зрителя? Вы хотите этой постановкой утешить женщину в зале или пробудить в ней ярость и желание все переписать?
Я бы не сказала, что хочу специально кого-то утешить или, наоборот, пробудить ярость. Мне кажется, это было бы слишком прямолинейно. Театр не должен говорить зрителю: «Чувствуй вот это». У каждого человека в зале может родиться свое состояние. У кого-то — спокойствие. У кого-то — гнев. У кого-то — слезы. У кого-то — разрешение. У кого-то просто очень тихая мысль: «Со мной все в порядке».
Я не называю этот спектакль терапией в привычном понимании. Но в нем может быть терапевтичное качество узнавания. Когда девушка слышит не готовый совет, а то, что она сама давно не могла произнести. Очень часто женщина говорит себе: «Я бы хотела, но мне нельзя, потому что «мать», «я бы выбрала себя, но мне нельзя, потому что я жена», «я устала, но мне нельзя, потому что я должна справляться». И эти роли становятся не частью жизни, а ограничителями.
Мне кажется, казахстанское общество сейчас не просто переживает кризис. Оно взрослеет в разговоре о женщине. Мы начинаем честнее смотреть на то, как много в нас было этого «терпи», «молчи», «будь хорошей». При этом в казахской культуре есть и другая память — память о свободной, сильной, живой девушке. Не в смысле вседозволенности, а в смысле внутренней свободы, достоинства, энергии.
Мне важно не придумать новую женщину, а вернуть ей право звучать.
Формат моноспектакля - это всегда абсолютная душевная исповедь. Почему для такого предельно интимного разговора вам потребовалась именно Салтанат Бакаева? Как вы вскрывали этот фасад на репетициях?
Салтанат сама пришла ко мне с желанием сделать моноспектакль. И меня это сразу очень зацепило. Потому что моноспектакль — это не просто форма, где актриса одна на сцене. Это большая внутренняя ответственность. Там не за кем спрятаться. Мы с ней долго разговаривали, и я увидела в ней очень важное сочетание. С одной стороны, — много нежности, мягкости, женственности, той самой красоты, которую общество часто хочет видеть в женщине. С другой — внутри нее есть огромная сила, дисциплина, смелость и готовность идти в сложный материал. Салтанат ведь не только актриса. Она продюсер, жена, мама четверых детей, человек, который все время живет в нескольких ролях одновременно. И мне было интересно не разрушать этот образ, а пойти глубже: увидеть не «идеальную женщину», а живую. Мы не вскрывали фасад грубо. Мне вообще не нравится насилие над актером. Но мне интересно, когда актриса сама готова снять защиту и посмотреть, что находится за привычным образом.
Я все время говорила ей: ты не должна играть идеальную женщину. Ты интереснее, чем идеал. Ты разная, противоречивая, бесконечная. И в этом смысле Салтанат для меня действительно герой. Не потому что ей было легко, а потому что она была готова идти туда, где сложно.
Быть ученицей Римаса Туминаса, оставшейся работать в легендарном Вахтанговском театре, — огромный статус и столь же колоссальная внутренняя планка. Чему почти невозможно научить в режиссуре, но чему вас научил Мастер в понимании хрупкости человеческой природы?
После окончания учебы я действительно осталась рядом с Римасом Владимировичем как ассистент. И была его ассистентом в Вахтанговском театре на протяжении одиннадцати лет. Это большой статус, но и огромная внутренняя школа.
Он не учил в прямом смысле: «Сядь, сейчас я тебе объясню режиссуру». Великие мастера часто не объясняют. Они делают. А ты должен быть настолько внимательным, чтобы увидеть, как рождается работа. Мне кажется, рядом с таким человеком ты учишься не через готовые ответы, а через способность смотреть, слышать, впитывать, быть собранным каждую секунду.
Никто не будет разжевывать тебе профессию. Ты либо находишься в точке огромного внимания, либо упускаешь самое важное.
Что касается человеческой природы, он дал мне понимание не только хрупкости, но и полярности человека. Человек может быть огромным мастером, тараном, мощным, почти несокрушимым в работе и при этом очень тонким, уязвимым, хрупким внутри.
Фасад — это не всегда лицо. Иногда фасад — это защита. И человек имеет право на эту защиту. Мне кажется, для режиссера это очень важное знание: не верить только внешней форме, а искать живого человека под ней.
В ваших работах — от бунта «Саломеи» до пронзительных драм — женские персонажи никогда не бывают просто музами или жертвами. Какую грань женской природы вы исследуете через сцену прямо сейчас? Что в понятии современной женственности кажется вам фальшивой бутафорией, а что — подлинной силой?
Мои героини действительно не бывают только музами или только жертвами. Они могут быть и музами, и жертвами, и палачами, и богинями, и очень слабыми людьми одновременно.
Меня интересует женщина не как одна роль, а как целая вселенная противоречий.
Я не хочу исследовать какую-то одну грань женской природы. Мне интересно все: сила, уязвимость, нежность, ярость, красота, усталость, желание, страх, материнство, одиночество, свобода.
Что касается фальшивой бутафории, мне кажется, фальшь тоже часть человеческой природы. Иногда мы играем. Иногда надеваем образ. Иногда хотим казаться сильнее, красивее, увереннее. И это тоже может быть правдой момента.
Для меня подлинная сила женщины не в том, чтобы всегда быть настоящей, идеальной, честной, правильной. Подлинная сила в том, чтобы видеть себя. Сегодня я такая. Завтра другая. Сегодня я продуктивная, завтра уставшая. Сегодня я муза, завтра я не хочу никого вдохновлять. Сегодня я сильная, завтра мне нужна помощь.
Важно не застревать в одном состоянии и не превращать его в тюрьму. Я могу быть уязвимой, но я не обязана жить в позиции жертвы годами. Я могу быть красивой, но не обязана все время доказывать свою красоту. Я могу быть сильной, но не обязана все время выдерживать.
Мне кажется, современная женственность — это право меняться и не просить за это прощения.
Когда вы возвращаетесь ставить спектакли в Казахстан, чувствуется ли разрыв между запросом зрителя и готовностью театральных институций меняться? В чем сегодня заключается главный нерв казахстанского театра — в консерватизме репертуаров, самоцензуре или в поиске нового театрального языка, свободного от архаики?
Я не хочу ставить диагноз всему казахстанскому театру. Это было бы нечестно. Я могу говорить только из своего опыта и из того, что вижу как режиссер, который работает здесь и при этом имеет опыт других театральных систем. Мне кажется, главный вопрос сегодня — это вопрос профессиональной свободы и профессиональной ответственности.
Казахстанский зритель меняется. Он уже видит много разного контента, путешествует, смотрит кино, сериалы, современное искусство, мировые театральные практики. И он все чаще хочет не просто «культурного мероприятия», а живого, честного, качественно сделанного высказывания.
Театральным институциям при этом сложнее. Особенно государственным. Потому что театр часто зависит от системы финансирования, от ожиданий заказчика, от репертуарной политики, от осторожности среды. Когда государство остается главным меценатом, у театра неизбежно появляется вопрос: мы идем за живым художественным риском или за тем, что будет безопасно и принято?
Мне кажется, нам очень нужны разные модели. Государственный театр важен, но рядом с ним должны развиваться частные пространства, продюсерские проекты, меценатство, партнерство с бизнесом, новая культура зрительского опыта.
И еще очень важны профессии внутри театра: свет, звук, сценография, продюсирование, PR, менеджмент, работа со зрителем. Современный театр - это не только актер и режиссер. Это целая система.
Я вижу, что в Казахстане уже появляется много свободы, новых форм, сильных режиссеров, частных инициатив. Поэтому я бы не говорила, что все упирается только в консерватизм. Скорее, мы сейчас находимся в переходном моменте: старые правила еще сильны, но новый театральный язык уже появляется.
При этом наша сцена переживает ренессанс национальной идентичности, но все же порой рискует скатиться в лубочный этнографизм. Как режиссеру работать с национальной фактурой и историей, чтобы это звучало ультрасовременно, концептуально и резонировало с мировой арт-повесткой?
Это действительно очень сложный вопрос. Когда работаешь с национальной фактурой, всегда есть риск уйти во внешнюю этнографию: красивые костюмы, орнаменты, узнаваемые символы, но без живой человеческой истории внутри.
Для меня главное — беречь историю, но не превращать ее в музей. Нужно очень ясно понимать, о чем эта история сегодня. Что такое предательство тогда и что такое предательство сейчас? Что такое любовь тогда и что такое любовь сейчас? Что такое честь, долг, свобода, выбор, страх?
Нам не нужно становиться «историческими» в плохом смысле. Нам нужно становиться вневременными. Создавать произведения, к которым можно возвращаться не потому, что они правильно показывают эпоху, а потому что в них живет человек.
Мы читаем Достоевского, Ауэзова, Мусрепова не как музейные экспонаты. Мы возвращаемся к ним, потому что там до сих пор болит, любит, ошибается, предает, страдает и ищет человек.
Если национальный материал подавать только как красивую фактуру, он быстро становится лубком. Но если через него говорить о живом конфликте, о человеке, о сегодняшнем дне, тогда он становится классикой. И тогда он может звучать современно не потому, что мы добавили модную форму, а потому что история снова стала живой.
Театр строится на страсти и эросе в широком смысле слова. Как режиссура влияет на личную жизнь женщины? Способна ли сцена заменить потребность в романтической близости, или творчество лишь обостряет желание любить и быть понятой вне работы?
Сцена не может заменить потребность в любви и близости. Конечно, нет. Театр может многое дать человеку: энергию, смысл, профессию, возможность проживать разные состояния. Но он не заменяет живую человеческую близость.
Мне кажется, чем глубже ты занимаешься режиссурой, тем честнее начинаешь относиться к жизни. Потому что на сцене ты исследуешь человека очень пристально: его страх, желание, любовь, слабость, ложь, игру, власть, зависимость, одиночество.
И после этого в обычной жизни все меньше хочется играть, создавать лишнюю драматургию там, где можно просто сказать правду. Не хочется выстраивать кулуарные сцены, молчание, ожидание, знаки, манипуляции.
Когда ты достаточно много проживаешь на сцене, в жизни хочется простоты и честности. Хочется не играть любовь, а любить. Не изображать понимание, а быть понятой. Не устраивать спектакль в отношениях, а встречаться с человеком прямо. В этом смысле театр не заменяет жизнь. Он, наоборот, может научить жить честнее.
Оглядываясь на ту девочку-«неформалку» из Шынгырлау, которая только мечтала о большой сцене: за что вы благодарны себе прошлой, и от какого навязанного страха вам удалось окончательно избавиться, став той, кем являетесь сегодня?
Я очень благодарна той девочке из Шынгырлау за то, что она ничего не боялась. Мне кажется, она была гораздо смелее меня сегодняшней.
Она была дикой, свободной, непослушной, резкой, очень живой. Она действительно верила, что может все. Что у нее все раны заживут. Что она справится. Что мир большой, а она еще больше. Иногда мне кажется, что все, что я сейчас делаю, — это попытка вернуть себе ее. Ту девочку, которая не видела границ. Которая бегала босиком, не боялась грязи, коров, взрослых, расстояний, будущего. В ней было очень много свободы.
Окончательно избавиться от навязанного страха, мне кажется, невозможно. Это не так работает. Нельзя однажды сказать: все, я перепрошилась, я больше ничего не боюсь. Страхи возвращаются. Иногда ты думаешь, что уже давно выросла, стала сильной, получила профессию, статус, опыт. А потом один звонок мамы, встреча с одноклассниками или какая-то старая ситуация и ты снова оказываешься в прежней точке.
Но, наверное, взросление в том, чтобы видеть этот страх. Узнавать его. Говорить: «Я тебя вижу. Но ты больше не будешь вести меня вместо меня».
Я все время пытаюсь вернуть ту маленькую неформалку из Шынгырлау. Потому что именно она во мне творит. Она придумывает, рискует, не слушается, бежит вперед. А профессионалы уже помогают ей сделать из этого театр.
